• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
23:55 

I dare do all that may become a man, who dares do more is none.(c)
Чтобы глаза блестели, нужно, чтобы что-то желанное всегда стояло перед внутренним взором.
А еще ты выводишь своей непредсказуемостью. Порой своим показным безразличием.
Но, ччерт, как же было за-ме-ча-тель-но тогда.
Куда все исчезло?

00:51 

I dare do all that may become a man, who dares do more is none.(c)
просто так получилось, что моя , видимо, излишняя заинтересованность в настроении/жизни/делах/etc некоторых людей воспринимается как назойливость.
что ж.
жаль.

21:47 

Отрывок.

I dare do all that may become a man, who dares do more is none.(c)
Очень понравился этот отрывок из книги Рубена Давида Гонсалеса Гальего "Черное на белом" .)


Письмо



Это был плохой детдом, очень плохой. Плохая еда, плохие взрослые. Все
плохо. Детдома, как и тюрьмы, бывают разные. Этот был особенно плох. Тяжелее
всего было переносить холод, детдом не отапливался. Зимой было особенно
трудно. В авторучках замерзали чернила. Холодно в классах, холодно в
спальнях, везде холодно, куда бы я ни заползал. В других детдомах холодно
было только в коридоре, в этом -- везде, в других детдомах даже в коридоре
можно было подползти к батарее отопления, в этом -- батареи были
бесполезными кусками холодного металла. Плохой детдом, очень плохой.
Привезли новенького. Церебральный паралич. Очень крупный, сильный
парень бился в судорогах. Такие сильные постоянные судороги бывают редко.
Взяли под руки, отвели в спальню, посадили на кровать.
Лицо искажено, речь неразборчива, почти неразборчива. Я понимал все. Он
был не очень умный, но и не полный дебил, каким его считали почти все, от
воспитателей до сверстников. Он сидел на кровати, все время как заклинание
повторяя странный звук, почти птичий клекот: "клск", "клск". Слов из одних
согласных в русском языке не бывает. Я знал это и читал гласные по губам,
точнее, по движению лицевых мышц. Мальчик не был сумасшедшим. Днем и ночью
он повторял простое слово: "коляска". Нормальным его назвать было также
трудно. Он еще не понял, ничего не понял. В этом детдоме жрать было нечего,
какие коляски?
Детдомовцы имели право переписываться с родителями. Каждую неделю
воспитательница упорно уговаривала детей писать письма. Каждую неделю дети
упрямо отказывались писать домой. Глупые дети. Им давали бесплатный конверт,
чистый листок бумаги.
В младших классах письма писали почти все. Листки с детской писаниной
отдавали воспитательнице, она исправляла грамматические ошибки, вкладывала
письмо в конверт и отправляла домой. Все знали, что именно надо писать в
письмах. Все писали про школьные отметки, заботливых взрослых и дружный
класс. Каждый праздник детям выдавали красивые открытки, всем одинаковые, --
чтобы поздравить родителей. Открытки взрослым особенно нравились. Каждую
открытку нужно было расчертить под линейку карандашом, затем написать текст
поздравления в черновике. Воспитательница исправляла в черновике ошибки.
Теперь можно было переписать текст на открытку карандашом, а потом, если
написано без ошибок, обвести карандашную заготовку цветными чернилами. Все
знали также, про что писать нельзя. Нельзя было писать про плохое, например
было запрещено писать про еду. Особенно про еду. Но глупые родители в своих
письмах почему-то именно про еду всегда и спрашивали. Поэтому все письма
часто начинались стандартно: "Здравствуй, мама! Кормят нас хорошо". За
хорошие письма детей хвалили, за плохие -- ругали. Особенно плохие письма
зачитывали вслух всему классу.
Старшеклассники писем не писали. Что такое детдом, родители и так
знают. Зачем заставлять их волноваться лишний раз? А если кому и надо было
написать письмо, то конверт всегда можно купить, были бы деньги. Отдавать же
письмо воспитательнице могли только не совсем умные дети. Все знали, что по
инструкции она должна отнести письмо домой, прочитать и лишь затем решать,
отправлять письмо или нет. Опустить письмо в почтовый ящик мог любой
взрослый. Чаще всего об этой нехитрой услуге просили нянечек, а один мальчик
приноровился отправлять письма через водителей хлебовозов. Каждый день на
территорию детдома привозили хлеб. Он подходил к шоферу, шепотом говорил
ему: "Письмо опустите в почтовый ящик, пожалуйста". Шофер оглядывался по
сторонам, молча брал письмо и садился в машину. Письма этого мальчика
отправлялись в тот же день, его родители знали это по почтовому штемпелю.
Мальчик с гордостью убеждал нас, что все шоферы -- хорошие люди. Его папа
был шофером.
Может быть, воспитательница действительно верила, что старшеклассники
писем не писали, может быть, что-то и подозревала, но упорно раз в неделю
уговаривала всех писать письма. Она говорила, все молчали. Так было принято.
Если воспитательница особенно донимала кого-нибудь одного, пацану
приходилось делать вид, что он решил написать письмо. Он быстро писал на
листке бумаги "я балдею от перловой каши", вкладывал листок в конверт и
заклеивал конверт клеем для сборки авиамоделей. Ни одно такое письмо до
адресата не доходило, да этого и не требовалось. Зато во второй раз к нему
уже не приставали.
Новенький все сидел на своей кровати, кричал, плакал. Поначалу нянечки
отнеслись к нему неплохо, утром сняли с кровати на пол, спросили, как
положить, чтобы он мог ползать. Инвалид лежал на спине, дрыгал ногами и
руками в воздухе, мычал что-то невразумительное. Когда его перевернули на
живот, он закричал еще сильнее. Нянечки посадили его обратно на кровать и
ушли. Что им оставалось делать?
Он кричал, мычал и плакал. Днем и ночью. Одноклассники сначала хотели
его побить, чтобы заткнулся, но не стали. Дебилов не били. Просто попросили
администрацию перевести его в другую палату. Никто не хотел спать под его
ночные крики. Пока взрослые решали, куда отселить несчастного, парни
пытались развлечь дурачка. Ему приносили надувные мячи, детские игрушки --
ничего не помогало. Парни не сдавались. Что-то же должно было ему
понравиться. Кто-то предложил ему тетрадь, толстую тетрадь в клеточку.
Дурачок обрадовался, закивал. Вцепился в тетрадь, успокоился и внезапно
отчетливо сказал: "Дай". Неожиданная удача всех развеселила. Его просили
снова и снова сказать "дай". Он повторял и улыбался. Слово "дай" выходило у
него хорошо. Почти без запинки он мог проговаривать слова "мама", "папа",
"дай", "да" и "нет". Слово "нет" он произносил с трудом, сначала почти
неслышное "н", потом пауза и долгое, протяжное "е-ет". Но этого было
достаточно. Он просил ручку. Ему дали ручку, уже не спрашивая, принесли
стол, придвинули к его кровати. Положили на стол ручку. Он замер на
мгновенье, неожиданно ловко подхватил правой рукой ручку, уверенно лег на
стол всем телом, зажав под собой тетрадь, открыл тетрадь подбородком и ткнул
ручкой в чистый лист. Сел, руки бессмысленно дергались, ноги под столом
отбивали неритмичную дробь. Он смеялся, парни смеялись вместе с ним.
Жизнь новенького изменилась. По ночам он крепко спал, а с утра нянечки
совали ему в руку ручку, клали перед ним тетрадь. Весь день он сидел на
кровати, то падая на тетрадь всем телом, пытаясь снова и снова ткнуть в
чистый листок авторучкой, то разгибаясь в радостном смехе, любуясь своими
рисунками. Две недели парни в палате спали спокойно. Две недели дурачок
терпеливо выводил в тетради странные закорючки, замысловатые узоры, видимые
только ему одному образы и знаки. Когда в тетрадке не осталось чистого
места, он закричал. Опять закричал. Тетради в детдоме ценились, тем более в
клеточку. Но дурачок хотел рисовать, парни хотели спать по ночам. Купили ему
новую, пусть рисует. Он даже не взглянул на чистую тетрадь. Бросил ручку на
пол, положил на кровать рядом с собой тетрадь, мятую, бесполезную игрушку, и
закричал.
Теперь то, что он кричал, понимали все. Он кричал "мама". Кричал
громко. Парни уже привыкли немного к его речи. Все пытались добиться от
него, чего ему еще нужно, уговаривали не кричать, обещали принести ему еще
много тетрадей -- ничего не помогало. Ему называли слова одни за другими, на
все он говорил "нет". Тогда стали называть буквы. Просто читали алфавит,
если буква ему нравилась, он говорил "да". Сложилось слово "письмо". Все
ясно. Он хотел, чтобы его рисунки послали маме. Позвали воспитательницу.
Воспитательница долго разглядывала тетрадку. Мятые листки были плотно
зарисованы какими-то значками. В одном месте знаки стояли вразбивку, в
другом плотно сбивались в неразличимый комок чернильных переплетений.
Некоторые страницы были покрыты сплошными кругами. Круги были разного
размера, не всегда замкнуты, лишь с большой натяжкой их можно было принять
за букву "о". Но кто станет рисовать букву "о" на двух страницах подряд?
Воспитательница отказалась посылать тетрадку родителям. Это письмо,
сказала она, я должна знать его содержание. Назревал скандал. Какое
содержание можно найти в нелепых каракулях? Строгая воспитательница пойдет
после смены к себе домой, нормально выспится, а парням опять придется не
спать по ночам от криков дурачка? Воспитательнице срочно пришлось искать
выход из неприятной ситуации. Она подошла к новенькому.
-- Это письмо?
-- Нет.
-- Это твои рисунки?
-- Да.
-- Ты хочешь, чтобы я послала их маме?
-- Да.
-- Может быть, мы не будем посылать маме всю тетрадку? Выберем самые
красивые рисунки и пошлем?
-- Нет. Нет.
Он выговорил два раза "нет", слово, которое давалось ему очень трудно.
Потом закричал. Он кричал "мама", топал ногами и пытался сказать "нет" еще
раз. У него не получалось.
-- Хорошо, хорошо. Я все поняла. Маме очень нравится, когда ты рисуешь.
Я пошлю ей все твои рисунки. Я напишу письмо твоей маме. Напишу, что тебе
здесь очень понравилось, у тебя много друзей и ты очень любишь рисовать.
Тебе ведь нравится у нас?
-- Да.
Так и поговорили. Воспитательница отправила тетрадку родителям
новенького. Новенький успокоился. Ночью он спал, днем сидел на своей
кровати, уставившись в одну точку.
Через месяц в детдом привезли инвалидные коляски. Колясок было много,
на всех хватило. Дали коляску и новенькому. Нянечки подхватили его под руки,
он встал. Подвели к коляске, посадили. Попытались поставить его ноги на
подножки, он не дал. Подножки убрали совсем. Он оттолкнулся ногами от пола и
поехал. Очень быстро перебирая сильными ногами по полу, он покатил по
коридору.
На очередном классном собрании воспитательница ругала новенького. Она
говорила обычные в таких случаях глупости. Как надрывается страна, выкраивая
для нас последний кусок хлеба, какой он неблагодарный. Доказывала, что она
поступила с новеньким как с человеком, отправила его тетрадку родителям, а в
тетрадке, оказывается, он облил грязью весь коллектив детского дома,
расписал жизнь детдома в черном цвете, огульно охаял педагогический совет и
обслуживающий персонал. Она говорила и говорила. Новенький не слушал. Когда
она дошла до обычных в таких случаях обвинений в черствости и бездушии, он
отодвинул ногой школьную парту и выкатился в коридор.
Больше писем ему писать не разрешали. Он и не просил. После уроков он
катался по коридору, часами играл надувным мячиком. В обед регулярно просил
добавки. Его нужно было кормить с ложки, нянечки не хотели скармливать ему
добавочную порцию. Пытались объяснить ему все это, но тщетно. Он катил за
нянечкой на своей коляске до тех пор, пока она не сдавалась. Нянечки
пытались спрятаться от его приставаний в своей комнате. Он сидел возле
комнаты и кричал. Когда это все им надоедало, они выходили из комнаты и
давали ему еще одну тарелку супа или каши. Постепенно все привыкли к нему и
всегда давали двойную порцию, чтобы отвязаться от назойливого инвалида.
Когда мы оставались одни, я разговаривал с ним. Медленно проговаривая
каждое слово, он произносил фразу, вопросительно и недоверчиво смотрел на
меня. Я повторял его слова. Постепенно он стал доверять мне, и повторять его
слова мне уже не требовалось. Мы просто разговаривали. Я спросил его, что же
конкретно было в том письме.
-- Рубен. Я много думал.
-- Знаю, ты много думал и написал хорошее письмо. Что ты написал?
-- "МАМА МЕНЯ ПЛОХО КОРМЯТ И НЕ ДАЮТ КОЛЯСКУ".
Вся первая страница его первого в жизни письма была исписана буквами
"м". Большими и маленькими. Он надеялся, что хоть одна буква из всей
страницы будет понятна. Иногда на букву он изводил несколько страниц.
Толстая тетрадка в девяносто шесть страниц была исписана полностью.
Я пытался спорить:
-- Первые четыре буквы -- лишние.
-- Я много думал.
-- Все равно первые четыре лишние. У тебя могло не хватить места в
тетрадке.
Он задумался. Потом широко улыбнулся и медленно, очень четко произнес:
"Ма-ма".

21:22 

Немного переделала рассказ.

I dare do all that may become a man, who dares do more is none.(c)
Утро. Светло.
Зажигалка.
Чирк.
Первый спасительный глоток никотина.
Мне было о чем подумать.
Я думал об окружающем меня: задернутые шторы, светло- бежевое покрывало, дым, стремительно заполняющий комнату и легкие…и еще какой-то запах.
Да, я не должен курить, я ведь обещал ей…
Дым дошел до нее, она привстала.

-Ты опять…
-Да.
Она знала, что сейчас со мной бороться бессмысленно, поэтому отложила этот разговор на потом.

Да, и, конечно, я думал о ней. Познакомились мы давно, но вместе мы недавно. В общем, это запутанная и длинная история…
Я курил всегда. Всю свою сознательную жизнь. А если по-честному, то значительная часть моей сознательной жизни была дерьмом.
Родители вечно ссорились, отец бил мать, она пыталась защищаться, бить в ответ… Но отец был сильнее. В общем, однажды он до смерти избил ее. Я видел, как она умирает.
Классика жанра. Таких историй по всему миру- завались. Но что, наверное, необычно для таких историй, мой отец никогда не пил, и вообще, он был ярым сторонником здорового образа жизни и был вполне успешным человеком. У него была своя булочная, по тем временам это считалось очень круто. Этакий бизнесмен со своими странностями.
Почему он бил мать? Он был болен. У него была какая-то психическая болезнь, его выводил из себя любой промах, любая мелочь. Однажды он избил ее за то, что она чихнула во время того, как он рассказывал очередную небылицу «где-когда-и-с-кем-он-был».
Еще затяжка.
Почему его не изолировали от общества? Он был таким, каких сейчас считают «сливкам общества». Он всегда мог оправдаться и откупиться. Коррупция была всегда.
Но хватит об этом.
Затем настал очередной этап, не оправдавший моих ожиданий.
Окончание школы. Потеря девственности с первой дворовой шлюхой… даже вспоминать об этом не хочется. Но это неотъемлемая часть моей биографии.
Институт, потом еще институт. Два высших образования. Зачем? А я до сих пор не знаю, зачем мне целых два. Просто я пытался как-то, ну хоть как-то изменить свою жизнь. Я перестал общаться с братьями. Изредка разговаривал только с сестрой. Я занимал себя чем угодно, лишь бы реже вспоминать, из какой я семьи и чья во мне течет кровь.
После института я устроился в какую-то занюханную фирму. И зачем мне были эти два высших? Затяжка.
Черт его знает.
Все мне было отвратительно. Люди, шеф, я сам был себе отвратителен. Я презирал всякого, пытающегося помочь мне или подружиться со мной.
Когда появилась она, все изменилось.
Закон жанра.
Знаю, это банально, но это было лучшее, что только могло быть.
Она была помощницей главного дизайнера, фирма которого сотрудничала с нашей.
В общем, она стала мне другом. Ну она так считала… она сразу стала для меня нечто большим, нежели просто друг.
В общем, стала спасательным жилетом для бегущего с тонущего корабля человека, то бишь для меня. Именно она помогла мне «остаться на плаву». Поначалу как-то отгородить ее пытался от моего внутреннего чудовища, отвергал, старался не думать о ней, свести общение к минимуму… Но все это имело смысл (если вообще имело) тогда и только тогда, когда ее не было рядом.
Как только появлялась она, моя память вдруг играла со мной злую шутку, и я тут же забывал, что, собственно, нам лучше не общаться.

Еще затяжка. Скоро придется закуривать новую.
В общем, я, как герой одного из зачуханных романов, старался строить из себя благородного принца и не обрекать бедную девочку на вечную борьбу со мной, но и не собирался просто оставить ее, нет, что вы. Разве я похож на умного человека?..Я хотел знать, куда она идет, как проводит время, какие чувства она испытывает, знать о ее пристрастиях и о вещах, ненавистных ей. Как вы понимаете, я вовсе не собирался ее оставлять. Просто быть как бы сторонним наблюдателем, не селясь в ее сердце. Я мог позволить себе только занять ее мысли. Как-то так. Ну мне так казалось…
Кто знал, кто знал. Что все так обернется. Просто наступил момент, когда я забил. Просто забил на все свои, собою же созданные, стереотипы и принципы, и просто наслаждался тем, что в моей жизни есть человек, которого я люблю, и который охотно отвечает мне взаимностью.
А забить я решил именно вчера. Вечером. Поэтому мы и проснулись в одной постели, и это просто… потрясающее чувство. Я променял бы десятки ночей с ней на одно вот такое наше утро. Проснуться раньше нее и смотреть, как это маленькое светленькое чудо лежит на наполовину съехавшей на пол простыне, обняв одеяло.
Я знаю, что я буду делать дальше.
Сначала целью моей жизни было получить образование и выбиться в люди. Потом была еще цель- второе высшее…Это, пожалуй, все.
Так что, можно считать, что я был человеком без цели в жизни, поскольку эти две мои скудные цели не сопутствовались ничем, кроме желания убежать от действительности и стать чем-то большим, нежели просто подросток из неблагополучной семьи. Так что не цели это вовсе, одно баловство.
Но сейчас… я понял, что я буду не я, если не буду всеми силами стараться для этой девушки, которая сейчас тихонечко смотрит на меня своими изумрудными глазами, выглядывающими из-под одеяла. Я знаю, что готов заботиться о ней и делать все, чтобы ей было хорошо. А свое счастье я оставлю на попечение/сохранение именно ей. Хотя она и так уже сделала для меня столько, сколько все знакомые мне люди не сделали за всю жизнь.
Начнем с малого… она не хочет, чтобы я курил. Да и я, честно говоря, тоже. Раньше никотин играл какую-то совершенно фальшивую роль в моей жизни. Перекур был либо предлогом слинять от этого бренного мира на пять-семь минут, либо же я с его помощью притуплял все чувства (научный факт, кстати, никотин притупляет восприятие, это как глушить водку стопками, только лучше не становится, становится просто не хуже, а в моем тогдашнем случае это было как манна небесная), сглаживая острые края эмоций как волной о камень, чтобы не резаться. Но сейчас я не хочу ничего упускать. Я хочу чувствовать. Смаковать все эмоции и чувства, которые вызывает ее присутствие в моей жизни.
И поэтому я не буду курить, пусть меня ломает (как-никак, а стаж-то курения огромен), но пусть лучше ломает меня, чем , как было всегда, ломает мою жизнь. Возможно, я слишком большое значение придаю этому маленькому акту курения, но я знаю, что если начать с этого, самого малого, она в меня поверит и передаст эту веру мне, и вместе мы пойдем дальше, как бы банально это ни звучало, прокладывая себе дорогу в не такое, кстати говоря, туманное будущее. Я верю, что все у нас будет: и огорчения, и радости, но это не важно! Важно лишь то, что мы все это переживем не отдельно друг от друга, а вместе.
А, по сути, лишь это в жизни и важно, наверное?
Докурил.

23:55 

I dare do all that may become a man, who dares do more is none.(c)
В голове Apocalyptica - Conclusion.

22:49 

I dare do all that may become a man, who dares do more is none.(c)
Закон подлости, да?...

22:46 

I dare do all that may become a man, who dares do more is none.(c)
сукасукасука

22:36 

I dare do all that may become a man, who dares do more is none.(c)
Больше не позволять этому брать надо мной верх.

20:24 

I dare do all that may become a man, who dares do more is none.(c)
Правильно.
Когда сначала весело, потом очень плохо...

22:41 

Будет пополняться))

I dare do all that may become a man, who dares do more is none.(c)
Полный перчень лагерных выражений))

- эй, ты, сюда иди!

- оооо бракозябра!...

- чупа-чупс со вкусом лука: соси и плачь, тупая сука :D

- ааааа, это пиз*ец, товарищи!

- я твой рот наоборот

- я тя порешаю

- я тя покараю

- пятки отрывать- пацанов не уважать

- пятки оторвал- уваженье потерял

- диерьмоооооо!

- я те ночью в тапки нассу

- слыыышь!
- за углом поссышь!

- лубы мэнэ нэжно!

- ты...в законе...ЧМО!

Со стороны может показаться, что это был какой-то быдло-гоп-лагерь))) Но это не так:) :D

22:32 

I dare do all that may become a man, who dares do more is none.(c)
С возвращением меня.
В начале смены мои вожатые на свечке сказали, что одна смена может кардинально изменить человека.
Ну, кардинально я, конечно, не изменилась, но да.

02:01 

I dare do all that may become a man, who dares do more is none.(c)
Аж лопатки свело.

23:46 

I dare do all that may become a man, who dares do more is none.(c)
Интриги-интриги =/
Во что-то я вляпалась.

23:55 

I dare do all that may become a man, who dares do more is none.(c)
этого я и боялась.

22:33 

:)

I dare do all that may become a man, who dares do more is none.(c)
Я разгадала секрет идеальной для себя обработки фотографий)))

@музыка: Reamonn - Faith

14:26 

.

I dare do all that may become a man, who dares do more is none.(c)
Перемен!- требуют наши сердца,
Перемен!- требуют наши глаза.(с)

Как заказывали.

01:32 

I dare do all that may become a man, who dares do more is none.(c)
Так тепло на душе становится).

22:34 

I dare do all that may become a man, who dares do more is none.(c)
Это так странно- видеть, насколько изменился близкий тебе человек.
Тот, кто раньше казался слишком гордым, чтобы даже ссориться с тобой, сейчас, поссорившись, приглашает на танец и говорит, как ему было на душе тошно эти два дня.
И, слушая слова извинений, невольно улыбаешься происходящему и не можешь сказать ничего кроме "Да с кем не бывает! Все хорошо, правда". И говоришь это абсолютно искренне.
И правда, это был, пожалуй, один из самых счастливых лагерных дней).

А сколько депрессий было в начале лагеря...не счесть.

00:54 

I dare do all that may become a man, who dares do more is none.(c)
Знаем друг друга так хорошо, что вероятность того, что он тоже влюбится, крайне мала.

23:32 

I dare do all that may become a man, who dares do more is none.(c)
Пусть я буду гореть в аду рядом с тобой, но я знаю, какая адская мука уготована тебе — вечно гореть бок о бок со мной в том же огне и видеть, что я вечно остаюсь к тебе равнодушен…

plastic jungle

главная